04.05.2021
Челябинск

Война в глазах ребенка

Н. Н.Кошелева, бухгалтер АО «Челябинскгоргаз».

Я, Нурия Нависовна Кошелева, работаю бухгалтером в АО «Челябинскгоргаз». Мой муж — Владимир Геннадьевич Красавин также работает в АО «Челябинскгоргаз», в ЦАДС.

Моя дочь Ольга пришла однажды с диктофоном. Оказалось, решила записать на память их с бабушкой беседу. Позже изложила рассказ в текстовом виде, вот он.

Мария Фоминична Красавина родилась в 1937 году в белорусской деревне, в Могилевской области. Когда началась Великая Отечественная война, Марии было не больше пяти лет. Несмотря на это, она хорошо помнит историю своей деревни, своей семьи во время оккупации.

Сначала я думала, что просто записываю ценную информацию, и не волновалась. Ведь я уже знаю, что моя бабушка выживет, что выйдет замуж и счастливо проживет в браке всю свою жизнь, что ее дочь станет врачом, а сын — спасателем в компании АО «Челябинскгоргаз». Но я и не подозревала, насколько сильно меня впечатлит тот образ войны, которую увидела пятилетняя девочка, сохранила в памяти сильная женщина и рассказала мне бабушка — моя бабушка.

«В Белоруссии уже вовсю шли тяжелые бои, и наш народ поговаривал, что немец уже рядом. Потом первые фашисты появились и на нашей станции — Зубры, это узловая станция, через нее всегда много поездов ходило. Мой дед, Анисим Абрамович Шапневский, понял, что нужно прятаться, и мы всей большой деревней ушли в лес.

Много семей собралось в самой глуши. Взрослые сделали из хвороста «балаган», и мы спрятались туда, помню, было очень страшно. Немцы, конечно, искали нас и обнаружили в ту же ночь. Семьи долго не хотели выходить, но тут на нас наставили автоматы, говорят: «Вылезайте!» Построили всех и отправили на станцию, стали грузить в поезд, чтобы угнать в Германию. Подошла очередь моей семьи залезать в вагон. Вдруг нас в сторону отводят. Оказалось, из-за деда: он был нужен немцам как работник, многих мужиков ведь забрали на войну. Дед долго просил, чтобы и нас всех с ним оставили: «Куда же их?» Так немцы еще несколько мужиков нашли, и мы остались в родной деревне.

Первое время наша семья жила в сарае. Холодный был — дело к осени, везде дуло, но дед загораживал окна, всяко помогал нам, чинил все, а зимой мы перебрались в разрушенную избу. Вот так и жили.

Дед с остальными мужиками был обязан помогать немцам в строительстве баррикад и других сооружений. Еще с нами мой отец был, Фома Герасимович Тузков, его первое время не забирали на войну, потому что он участвовал в финской войне в 1939 году и был без руки. Ему тоже приходилось помогать, строить, выполнять задания фашистов. Только в середине войны партизаны забрали его на фронт.

Моя мама, Акулина Анисимовна Тузкова, топила печки в наших бывших домах, где теперь жили фашисты. Немец хорошо кушал, и еда была добротная, в хорошей бумаге, плотно упакованная, вот как сейчас наши продукты в магазинах, очень похоже. Но они ели небрежно, не доедали и выкидывали, а мы по мусоркам лазили, чтобы не умереть с голода. Мой брат Зосим был старше меня на два года, и чаще всего ходил за едой именно он. Немцы его уж очень били за то, что по мусоркам копается, нос ему ломали… Мама плакала, говорила: «Не ходи, убьют ведь тебя!» А он пообещает не ходить больше, но ближайшей ночью убегает все равно: нужно кормить семью. Мы всегда были голодные, да еще страдали от вшей. Долго мы не мылись, но потом дед нашел баню старую, мы с трудом раздобыли несколько ведер воды и что-то наподобие печи, чтобы белье от вшей «прожарить». Вот так наш народ и жил.

Вешали наших фашисты, по всей деревне виселицы стояли. Как сейчас помню: висят, головы набок, языки… У немцев все напоказ было: мол, глядите, и с вами то же будет! До тех пор повешенные висели, пока голова у них не отваливалась и они не падали на землю. Потом только их разрешалось убрать. Это в порядке вещей было, очень много висело людей, а мы, дети, мимо них ведь бегали…

Редко попадались добрые немцы, по голове нас гладят, но поесть редко что давали. Однажды моя двоюродная сестра Лида побежала посмотреть, кто в нашем бывшем доме живет. Прибежала и рассказывает мне, что в доме и на окне очень много цветов. Мы решили нарвать букет и пойти к ним: вдруг нам чего дадут? Собрали цветы, в банку поставили, заглядываем в окно тихонько — страшно же! — а они там в креслах сидят, здоровые… Ни за что бы не подумала тогда, что мы сможем их победить — такими важными и опрятными они были, так держались уверенно, величественно… Увидел один цветы и зовет нас: «Komm, Komm!» (Иди, иди — нем.) Лида смелее была, первая подошла, а он вдруг подол платья ее приподнял. Глупые мы были, но догадались сразу, и как кинулись бежать! Так он нам ничего и не дал. Я помню, у них был сахарин, сладкие белые круглые такие конфетки… Больше цветов мы не носили.

Нигде в деревне не было радио, все аппараты разбили, поэтому новостей с фронта мы не знали, только слышали взрывы, видели вдали вспышки — и все.

Никто из русских в деревне не знал ни слова по-немецки, дед лишь по догадкам, глядя на фашистов, понимал, какое у них настроение и каковы дела на фронте. Помню, однажды дед прибежал и говорит: «Немец сегодня злой, побьют нас сегодня всех точно, невозможно злой: громит и ломает все. Надо детей спрятать». Мы жили в сарае, а за сараем дед сказал выкопать яму и посадить туда всех нас, ребятишек. Копать нужно было незаметно, страшно было, поэтому рыли по очереди, женщины, старики, мальчишки… Затем положили на дно ямы бревна, замаскировали ее и нас туда на ночь положили, прикрыли сверху. Зосим в яму не полез, он остался с мамой и не отходил от нее ни на шаг. Ближе к вечеру начался кошмар. Немцы кричали, разрушали все, поджигали дома, стреляли в людей без разбору. Мама моя с братом спряталась в сарае, в простенке между окнами, чтобы пули в них не попали. Мы же в яме притаились, даже не плакал никто, и мне казалось, что мы сидим тут целую вечность.

Рассвет. В нашу землянку заглядывает брат мой, кричит: «Маруська, вылезай, все вылезайте! Красные пришли!» Я ему в страхе отвечаю: «Ты что, уйди! Немец ведь заметит, убьют нас! Какие тебе красные?» А он объясняет мне: «Это такие красные, которые теперь нас не тронут». Мы вылезли из ямы и видим: и правда, наши идут по деревне большой колонной, оглядываются по сторонам. Увидели нас, детей, кинулись обнимать и целовать: «Сколько мы прошли, а до вас живой души не видели. Все полегли, вся Белоруссия разбита».

Выжившие в деревне пытались угостить солдат — да угощать-то нечем… Обнимались с ними, спрашивали о самочувствии так, будто сто лет не виделись! Одного солдата, совсем уже плохого, умирающего, они оставили у нас в сарае, говоря, что он просто не дойдет. «Давно ли от вас гады ушли? Мы должны их догнать». Ушли они, и солдат тот вскоре умер. Похоронили мы его, и до сих пор женщины следят за могилкой этого неизвестного героя, обметают ее, крест поправляют, цветы кладут… Его, может, ищет кто, а он у нас лежит, и мы ухаживаем, чтим и помним.

Солдаты наши через семь километров от деревни догнали-таки фашистов. Был там, в деревне Сава, бой, страшный бой! И немцы, и русские как снопы сена лежали — так много там погибло. Мы потом бегали туда, почти голые, в драной одежде. Путь далекий лежал, опасный, всюду мины; воронье на нас садилось, проходу не давало, а я плакала, боялась птиц. На месте битвы брали мы сапоги, рубахи, иногда находили какие-то книжечки в карманах фашистов…

Сейчас на том месте боя обелиск стоит. Красивый, высокий. Когда домой в Белоруссию еду, всегда говорю: «Вот тут мы в детстве по трупам лазили, вот тут наши полегли». Никогда не смогу забыть это, и не забуду.

Добавить в закладки
Поделиться
Читайте также
Такие семьи — основа процветания с стабильности нашего предприятия
Территорию абонентских отделов ООО «Газпром межрегионгаз Волгоград» украсили цветочные клумбы и экзотические хвойные растения
Призеры XVI фестиваля творческих коллективов группы компаний «Газпром межрегионгаз» «Феникс»
Все знают мой телефон